В первые годы двадцатого столетия Роберт Грейниер, человек, чьи руки привыкли к тяжелому труду, надолго покидал свой дом. Его работа уводила его в глухие леса и на бесконечные железнодорожные насыпи. Он валил вековые сосны, чей скрип под пилой был похож на стон, и укладывал пропитанные креозотом шпалы, от которых на руках оставались темные, несмываемые пятна. Потом были мосты — грандиозные сооружения из стали и дерева, возводимые над бурными реками. Он помогал поднимать тяжелые балки, чувствуя, как дрожит от напряжения каждый мускул.
Вокруг кипела жизнь новой, стремительной эпохи. По только что проложенным рельсам уже мчались поезда, дымящие углем и паром. Глухие прежде места оживали, появлялись новые поселки, слышалась непривычная речь людей, приехавших из дальних губерний и даже стран. Роберт наблюдал, как меняется страна, как она растет, буквально на его глазах.
Но эта грандиозная стройка века имела и другую, неприглядную сторону. Цену прогресса платили такие же, как он, простые рабочие. Они жили в сытых бараках или ветхих палатках, трудились от зари до заката при любой погоде. Зимой коченели от лютого мороза, летом изнывали от зноя и тучи мошкары. Травмы были обычным делом: сорванные спины, покалеченные пальцы, а иногда и более страшные случаи под оборвавшимся тросом или сорвавшейся балкой. Заработки часто были скудными, а обещания подрядчиков — пустыми словами.
Рядом с ним трудились трудовые мигранты — молчаливые, замкнутые люди, говорившие на ломаном языке. Они держались особняком, но их судьба была схожей. Они работали за гроши, тосковали по оставленным семьям и родным местам, терпели лишения и несправедливость. Роберт видел усталость в их глазах, замечал, как они берегут затертые фотографии, и понимал, что эта великая стройка держится не только на стали и бетоне, но и на сломанных судьбах, на разлуках и немом терпении простых людей. Он сам был одним из них — маленьким винтиком в огромной машине, чей труд оставался невидимым, но без которого не сдвинулась бы с места ни одна махина прогресса.
