Шурик присел на скамейку в парке, подставляя лицо весеннему солнцу. Рядом то и дело останавливались прохожие — кто просто передохнуть, кто покормить голубей. И почти каждому он начинал рассказывать одну и ту же историю. Говорил негромко, но так увлечённо, что люди невольно задерживались.
— А встретил я её в шестьдесят третьем, — начинал он, и в его глазах вспыхивал тот далёкий огонёк. — На слёте комсомольцев-целинников. Она стояла на сцене, такая… в белой блузке, с косичками. Читала стихи о будущем. Голос — чистый колокольчик.
Он подробно описывал, как после выступления искал её в толпе, как волновался, подходя. Нина оказалась студенткой пединститута, приехала из Сибири. Умная, весёлая, с искренней верой в светлые идеалы. И при этом — невероятно красивая. Не красотой из журнала, а какой-то внутренней сияющей чистотой.
— Мы гуляли по вечерней Москве, — продолжал Шурик, и казалось, он снова там. — Она рассказывала про свою деревню, про северное сияние. Мечтала учить детей, открывать им целый мир. А я слушал и понимал: вот она, моя судьба.
История длилась недолго — всего одно лето. Нина должна была вернуться домой, а Шурика ждала армия. Они писали друг другу письма, полные надежд. Но потом её письма внезапно прекратились. Он писал в институт, в её родное село — ответа не было. Как выяснилось позже, она трагически погибла в автокатастрофе, возвращаясь с практики в дальний посёлок.
— И вся любовь, вся жизнь моя осталась в том лете, — тихо заключал Шурик. — Но я не грущу. Потому что она была. И это чудо.
Слушатели уходили задумчивыми, трогательно прощаясь. А Шурик оставался на скамейке, глядя вдаль. Он повторял эту историю снова и снова — не для жалости, а чтобы память о той девушке, о той любви, не угасла. Чтобы частичка той светлой веры, что жила в Нине, передавалась другим. Хотя бы на эти несколько минут.
